Я уже писала выше, что работа над образом позитивного будущего — тот ещё квест. Пройти его нелегко, но для начала, как в том анекдоте, надо купить билетик. То есть хотя бы предположить, что ты можешь собирать своё будущее.
Сегодня такое предположение редко приходит нам в голову. И дело не только в сложности мира, но и в том, что у нас всё сильнее закрепляется фатальность по отношению к будущему — причём именно негативная. Нам всё чаще кажется: если мрачный сценарий уже кем-то описан, если он похож на правду, если в нём узнаются сегодняшние сигналы, значит, скорее всего, именно так всё и будет. Мы начинаем не просто читать антиутопии, а внутренне соглашаться с ними как с наиболее вероятной формой завтрашнего дня.
И здесь медвежью услугу человечеству оказали не сами Брэдбери, Оруэлл, Хаксли и другие авторы антиутопий, а скорее массовое привыкание к их оптике. Мы слишком хорошо научились представлять мрачные сценарии и слишком редко тренируем способность воображать сложное, но жизнеспособное будущее.
Появление большого числа антиутопий, подобных романам Брэдбери, пришлось на прошлый век. Сам термин «антиутопия» (dystopia), как считается, впервые использовал философ Джон Стюарт Милль в 1868 году в речи перед британским парламентом, критикуя ирландскую земельную политику правительства. Он употребил его в значении «плохое место».
Антиутопию обычно считают формой социального прогнозирования. Антиутописты собирают сигналы из своей реальности, группируют их и предполагают образ будущего, в котором рушатся надежды на гармонию, баланс и утопические идеалы.
Сегодня мы наблюдаем повышенный спрос на антиутопии. По данным ряда исследований и публикаций, число упоминаний слов «антиутопия» и «антиутопический» в новостных источниках резко выросло за последние десятилетия. В США новый всплеск интереса пришёлся на начало 2017 года: после избрания Дональда Трампа спрос на роман Джорджа Оруэлла «1984» вырос на 9500 %. В России Оруэлл также вошёл в число самых издаваемых авторов художественной литературы. В Германии употребление самого термина «антиутопия» за 25 лет выросло в десятки раз, а слова «антиутопический» — более чем в 700 раз.
Откуда такой интерес? Я уже писала о том, что нам исторически свойственно негативное мышление. Мы склонны перестраховываться, заранее представлять худший сценарий и пытаться к нему подготовиться. Поэтому одна из главных причин популярности антиутопий — попытка понять, каким может быть будущее, что произойдёт, если всё будет развиваться по худшему сценарию, и как в таком случае будет устроено общество. Мысли об этом неминуемо возникают под воздействием постоянного обсуждения происходящих изменений: войн, смерти, отчаяния, угнетения, экологических катастроф. Большинство антиутопий раскрывают именно эти темы и, несмотря на деморализующий характер, всё равно привлекают к себе всё больше внимания.
Но этот интерес подогревается не только общественной тревогой. На следующем этапе в дело вступает уже логика индустрии развлечений. Как только антиутопия доказывает, что она собирает аудиторию, её начинают воспроизводить сериями, франшизами, приквелами, спин-оффами и экранизациями соседних по тону книг. В какой-то момент жанр перестаёт быть просто художественной реакцией на кризисы и превращается в устойчивую рыночную модель.
И здесь возникает ещё один важный вопрос — вопрос ответственности медиа. СМИ, платформы, стриминги, продюсеры и редакторы, возможно, даже не всегда до конца задумываются, какое влияние они оказывают на общество, когда снова и снова упаковывают будущее в форму мрачного, детально проработанного и эмоционально убедительного сценария. Они не просто отражают страхи, а усиливают их. Не просто показывают негативные картинки, а нормализуют их. И тем самым ещё сильнее убеждают нас, что именно такие версии будущего являются самыми правдоподобными.
Особенно хорошо это видно на франшизах. После одного крупного успеха рынок получает понятный сигнал: антиутопия продаётся, значит, её нужно продолжать производить. Так появляются новые части, приквелы, адаптации, сериальные версии, товары, спин-оффы. Антиутопия становится не только предупреждением, но и хорошо упакованным медиапродуктом.
На стриминговых платформах этот механизм виден ещё яснее. Там важна не только история, но и длительное удержание внимания, подписки и потребления вокруг одного мрачного мира. Антиутопия оказывается очень удобной для этой логики: она даёт высокий эмоциональный накал, сильный конфликт, понятный визуальный язык и возможность бесконечно расширять вселенную.
Поэтому сегодня антиутопия существует уже не только как предупреждение, но и как один из самых подробно прописанных проектов будущего. И здесь скрыта важная проблема. На самом деле человеку очень сложно начинать с нуля, если у него нет хоть какого-то образа завтрашнего дня. Без более или менее чёткого проекта будущего трудно действовать, трудно выбирать, трудно собирать себя и реальность вокруг себя. А если смотреть на массовую культуру, то единственные действительно хорошо описанные проекты будущего сегодня часто оказываются именно антиутопическими. Они продуманы до деталей. У них есть архитектура, правила, социальные механизмы, образы власти, модели поведения. В них легко поверить именно потому, что они собраны очень тщательно.
Изначально антиутопия создавалась не как жанр безысходности, а как форма предупреждения. Её задача состояла в том, чтобы довести до предела уже заметные общественные, политические или технологические тенденции и тем самым показать: если ничего не менять, будущее может принять опасную и негуманную форму. Иначе говоря, антиутопия была не столько прогнозом, сколько способом оттолкнуться от нежелательного сценария.
Однако в XXI веке ситуация изменилась. Массовое распространение антиутопических сюжетов привело к тому, что они всё чаще перестают работать как предупреждение и начинают производить эффект привыкания к катастрофе. Вместо импульса к действию возникает ощущение, что кризис, контроль, распад связей и беспомощность — это уже почти естественное состояние мира. Именно как ответ на это перенасыщение появляется концепция анти-антиутопии.
Анти-антиутопия не отрицает кризисы и не пытается заменить сложную реальность наивным оптимизмом. Напротив, она исходит из признания поликризиса, но предлагает смотреть не только на угрозу, но и на пространство действия внутри неё. Её опорные ценности — справедливость, сообщество и изменение. В этой логике катастрофа не равна антиутопии: даже в условиях тяжёлых сбоев у общества остаётся возможность выбирать формы ответа, создавать новые связи, пересобирать институты и искать более человеческие способы жить дальше.
Для меня здесь особенно важен переход от простого противопоставления к удержанию баланса. В этом смысле анти-антиутопия близка к интегральному взгляду Кена Уилбера: если мы видим только один слой реальности, только внешние системы или только внутренние переживания, только индивидуальный уровень или только коллективный, мы неизбежно сужаем картину будущего. Именно поэтому в нашей методологии важно удерживать квадраты вместе и учиться видеть напряжение между ними не как ошибку, а как условие более зрелого мышления. Да, разные логики могут противостоять друг другу, но задача не в том, чтобы выбрать одну «правильную» сторону, а в том, чтобы научиться работать с их одновременным присутствием. По сути, это и есть попытка выйти из ловушки классической антиутопии: не застревать в страхе перед будущим и не начинать реализовывать его как неизбежное, а собирать более целостный способ его понимать и проектировать.
Сегодня и Лем, и многие современные фильмы, и сама логика анти-антиутопии подводят нас к одной важной мысли: вопрос не в том, удастся ли человечеству совсем избежать кризиса. Кризисы, сбои, столкновение с неизвестным и пределами собственного знания, скорее всего, неизбежны. Настоящий вопрос в другом: с каким мышлением мы в них входим и какой способ ответа выбираем. Именно поэтому анти-антиутопия важна не как жанр «про всё хорошее», а как попытка выйти из парализующего страха к действию, справедливости и реальным изменениям даже после катастрофы.
В этом смысле Станислав Лем выглядит важным предшественником анти-антиутопического мышления. Особенно это видно в «Солярисе». Этот роман важен не просто как история о контакте с иным разумом, а как драма познания: человек сталкивается с чужим миром, который нельзя быстро объяснить, приручить или перевести на привычный язык. Поэтому страх здесь рождается не только из угрозы, но и из незнания, из самой встречи с тем, что не помещается в готовые схемы. И именно в этом Лем оказывается очень современным: он предупреждает, что главная опасность часто находится не только снаружи, но и внутри нашего способа думать.
Если смотреть на современные фильмы через эту оптику, то Don’t Look Up остаётся ближе к классической антиутопии-предупреждению. Это фильм о провале общества перед лицом знания, о нежелании видеть новое и действовать вовремя. Он очень важен для нашей темы, но по сути всё же показывает не выход, а срыв ответа.
Leave the World Behind тоже скорее остаётся предупреждением, хотя в нём уже сильнее звучит вопрос о человеческой реакции внутри катастрофы. Это текст о соблазне спрятаться в комфорт в тот момент, когда общая реальность начинает рушиться.
Более интересными пограничными случаями выглядят The Menu и Triangle of Sadness. Оба фильма разоблачают элитарность, статус и пустые иерархии, но не предлагают простого очищения через крах системы. Скорее наоборот: они показывают, что разрушение старого порядка само по себе ещё не создаёт более человеческий мир. В этом смысле это не анти-антиутопии целиком, а важные тексты на границе жанра: они уже не просто пугают, а заставляют думать, почему после катастрофы всё не становится автоматически лучше.
Именно здесь для меня появляется главный вывод. Большая часть таких текстов — от Лема до современных фильмов — предупреждает нас не столько о самом кризисе, сколько о старом типе мышления. Они как будто говорят: дело не в том, чтобы любой ценой избежать сбоя, и не в том, чтобы после него построить идеальный мир. Дело в том, чтобы признать сложность, выдержать противоречия и перейти от логики «или-или» к логике «и-и». Не либо свобода, либо порядок. Не либо технология, либо человечность. Не либо индивидуальное, либо коллективное. А к более зрелому взгляду, в котором мы понимаем, что у каждого решения есть последствия, а «хорошее» и «плохое» часто оказываются частями одной системы.
Здесь очень помогает мышление, близкое к Голдратту и Теории ограничений: конфликт не всегда означает, что две вещи действительно несовместимы. Очень часто они кажутся несовместимыми только потому, что мы привыкли мыслить школьными противопоставлениями. Но если спросить: кто сказал, что это невозможно вместе? — то открывается пространство для другого типа решений. Не антиутопия и не утопия, а сложный мир со сложным знанием, сложным человеком и сложной работой по сборке будущего.
Удобный обзор понятия, его связей с futures studies и критических вопросов вокруг него.
University of Oregon, Schnitzer School of Global Studies and Languages. “2024–2025 Series.”
Серия лекций с темой Utopia / Heterotopia / Dystopia; полезна как академический контекст.
Контекст популярности антиутопий
Hickey, Walt. “Is Hollywood On A Dystopian Movie Binge?” FiveThirtyEight, January 16, 2015.
Важный источник для разговора о том, как антиутопия усиливается в киноиндустрии и массовой культуре.
Лем и линия предшественников
Lem, Stanisław. Solaris. Official page.
Используется как опора для чтения Лема как важного предшественника анти-антиутопического мышления и разговора о страхе перед неизвестным и пределах познания.
Фильмы и современные примеры
Netflix. Don’t Look Up. Official title page.
Для разбора фильма как примера антиутопии-предупреждения о провале общества перед лицом знания.
Netflix Tudum. “Leave the World Behind Ending Explained: Sam Esmail Answers Questions About Friends, Noise, and More.”
Для разбора фильма как текста о катастрофе, эскапизме и отказе видеть происходящее.
Searchlight Pictures. The Menu. Official film page.
Для разбора фильма как пограничного случая: жёсткой сатиры, внутри которой всё же проступает человеческий разлом.
NEON. Triangle of Sadness. Official film page.
Для разбора фильма как примера, где слом иерархий сам по себе не создаёт более справедливый мир.